Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Шахтёрская мифология. Коногон Пашка

Сегодня предлагаю вашему вниманию жутковатую, но любопытную историю о представителе ныне устаревшей шахтёрской профессии — коногон.

До того, как в шахтах стали применяться электровозы и конвейеры, откатка угля осуществлялась вручную саночниками и откатчиками. Позже для перемещения вагонеток стала широко применяться конная тяга. Лошадьми, трудившимися бок о бок с шахтёрами, управляли коногоны. Интересно, что англичане использовали в шахтах пони, а американцы задействовали мулов и иногда коз и собак.

В России уже в первом десятилетии XIX века появилась первая чугунная дорога для транспортировки руды лошадьми. Собственно, этот вариант и просуществовал до середины XX века. В Англии последний шахтный пони был отправлен на пенсию в 1999 году.

Итак, сказание о коногоне Пашке.

«Ладно, так тому быть, выскажу тебе одну сердечную тайну. Я ее храню множество лет, да видно пора открыть. Тем
более, что человека, о котором пойдет речь, уже на свете нет.


Дело было у нас на Паркоммуне давно, как говорится, еще при царе Горохе. Заявился к нам на рудник мальчишка: «Хочу быть коногоном».— «Как зовут?» — «Пашкой». Ладно, взяли его тормозным к одному отчаянному коногону. Сколько уж он поработал тормозным, не скажу, да и не об этом речь. Вскорости прошел Пашка все подземные науки и сам стал коногонить. Известное дело, какой отчаянный народ — коногоны: с утра дотемна под землей в проклятущей работе, а поднялся на-гора — гуляй душа! Пить да драться. А Пашка пить не пил, выедет, бывало, из шахты, тетрадку тайком сунет в карман — и в степь... Что уж он там делал в степи, никто не знал. А только стали появляться среди углекопов невесть откуда песни, а одна была такая душевная и жалостливая, что поголовно все запели ее: «Вот мчится лошадь по продольной, по узкой темной и сырой, а молодого коногона несут с разбитой головой». Такой у песни зачин был, а дальше вроде у него спрашивают, у раненого коногона: «Ах, бедный, бедный ты мальчишка, зачем лошадок быстро гнал: или десятника боялся, или в контору задолжал?..» Горемычная песня, все высказала про нашу шахтерскую жизнь, всю правду из глубины души на-гора выдала: «Двенадцать раз сигнал пробило, и клетка в гору понеслась. Подняли тело коногона, и мать слезою залилась».

Так никто и не узнал, что песню сложил наш Пашка. Про себя написал, сам себе конец предсказал: «Я был отважным коногоном, родная маменька моя. Меня убило в темной шахте, а ты осталася одна». Определил Пашка свою судьбу, может, сам не знал, что так с ним случится. А может, знал...

И вышло аккурат по песне: Пашка угодил под колеса вагонетки. А в ней — сорок пудов весу!.. Завернули тело в рогожу, выдали в клети на-гора, и, как говорится, отпели душу грешную, зарыли в землю. Погиб мальчишка юных лет. Безродным был. Мать у него померла, и горевать некому

...Да только не погиб наш Пашка. Один я на всем руднике знал эту тайну. Он сам пришел ко мне и рассказал, как живым остался. А было так: смерть подступила к нему в шахте и смеется, костлявым пальцем манит к себе и шепчет: «Иди ко мне, голубок... я тебя дожидалась... Ложись». А он ей в ответ: «Ты, косая, сначала постели мне постель, а тогда и укладывай». «Еще чего... Сам помер, сам и стелись».

«Нет, ведьма, не быть по-твоему». Тогда смерть и говорит: «Что же, уважу тебя, углекоп, постелю постельку вечную»,— сняла с себя черную мантию и раскинула на штреке: «Ложись!» «Нет,— говорит ей Пашка,— не та постель! Хочу лечь на уголек и угольком укрыться». Делать нечего: стала смерть стелить Пашке угольную постель. А он снял с плеча коногонский кнут, да как врежет ей по костям. А потом еще раз! И еще! Подхватилась карга, завыла, запричитала, да в старых выработках скрылась — только эхо пошло по штрекам. А Пашка обмотал кнут вокруг шеи и пошагал к стволу... Когда и как он выехал на- гора, никто не видел. Только явился Пашка в свой балаган — тут как тут! Дружки- углекопы глянули и рты разинули. Кто в бога верил, закрестился: «Пашка, ты?» — «Я».— «Откуда ты взялся, мы тебя вчера своими руками похоронили?» — «А вот я живой!» — отвечает Пашка и смеется. Углекопы решили: не иначе, сам сатана явился к ним в образе Пашки, и давай молитвы нашептывать: «Да воскреснет бог и разразятся враги его...» А Пашка хохочет.

Однако никто и не поверил, что это Пашка. Одни к дверям стали пятиться, другие перешептываются: в полицию заявить надо...

Известное дело, когда веры человеку нет — рождаются в душе безысходность и тоска; не верят люди, хоть ложись да помирай, и никому ничего не докажешь. Не верят...

Пришел Пашка ко мне — куда ж деваться? Я в ту пору у одной старушки угол снимал. Сел Пашка ко мне на кровать и закручинился. Стали мы с ним прикидывать и так и этак, ничего не придумаем. Тогда Пашка поднялся и говорит: «Ну, вот что, друг мой Ваня. Если люди не верят, что я живой, то нет у меня другого выхода, как сменить свое имя раз и навсегда. Придумаю себе другое и буду жить, как будто меня на свете нет... Мне, видишь ли, никак нельзя помирать: трудно углекопам живется, и я обязан им помогать. Заживу другой жизнью, а ты обо мне будешь по песням узнавать...»

Сказал так и подался на все четыре стороны. Никто его с той поры не видел, скрылся, будто исчез навеки. Однако же песни его пели. Ведь песня, как хлеб, нужна человеку. Так и жил Пашка — где, не знаю, а я свято хранил его тайну. А тут прошел между старыми шахтерами слух — нет больше Пашки, помер.

Только я так думаю: обманул свою смерть Пашка и на этот раз. Почему так думаю? Песни его поют. Значит — живой.»

Источник:
http://olympiad84.tilda.ws/miners_tales